Немо Никто открыл глаза, ощутив в костях знакомую ломоту. Каждое утро теперь начиналось с этой немощи, пронизывающей тело глубже, чем холод сырого камня. Он был последним — единственным, кто еще помнил вкус хлеба, испеченного из муки, а не синтезированного, и тяжесть настоящего сна. Остальные давно перестали быть людьми в старом смысле слова. Они смотрели на него сквозь стены своей вечности, как на диковинный экспонат.
Его жизнь стала главным развлечением в этом гротескном мире. Каждый его вздох, каждый приступ кашля транслировался на вселенских частотах. Бессмертная публика жаждала зрелища естественного конца, которого сама лишилась.
Однажды к нему пришел человек с камерой — не голограмма, а живой посланец от тех, кто наблюдает. Журналист. В его глазах читался не интерес, а профессиональное любопытство к реликту.
Немо не стал ждать вопросов. Голос, похожий на скрип ржавых петель, поплыл в тишине комнаты. Он начал рассказывать. Не связный отчет, а обрывки воспоминаний, выхваченные из тьмы: о первом поцелуе под дождем, о потере, которая когда-то разрывала сердце, о простом чаепитии на рассвете. Он говорил о мире, где боль имела смысл, а радость не была бесконечной, наскучившей данностью.